|
Евгений Шестаков
Медведь и
другие
Когда померкло небо и все живое
позатыкалось, Пятачок с Винни Пухом
одновременно подняли каждый свою плиту
и вылезли на поверхность. Ночью
Новодевичье выглядело по-иному. Жизнь
не жизнь, но что-то приходило в движение.
Целенаправленно перемещаясь,
осмысленно перешептываясь и собираясь
в некие общества. Молча пожав кости
друг другу, Пятачок и Винни Пух
направились к могиле Совы. Та уже
надсадно кряхтела снизу, не в силах
сдвинуть здоровенную, ”От всего леса”,
плиту. Винни Пух поднял ее одной левой,
другую - правую, подавая скелету птицы.
- Все глубже с каждым годом врастает, -
пожаловалась Сова. Без перьев и глаз
она была больше похожа на собранную из
детского конструктора хренотень, чем
на птицу. Но никаких насмешек это не
вызывало, особенно после того, как она
заново научилась летать.
- А у меня в
ограде опять насрали! - беспечно сказал
Пятачок. Ему, как круглому сироте, изгою
и бобылю, подобные знаки внимания со
стороны живых доставляли не особенно
скрываемую радость.
- А мне цветы
положили, - пробасил Винни Пух. Правда,
чужие. Но зато много. И полпузыря
оставили. Вот. Он достал из грудной
клетки аккуратно заткнутую куском
газеты бутыль и поставил ее на землю.
Сова покривилась. - Ну, и чего мы с ней
делать будем? Ведь понюхать же даже
нечем. Винни Пух поскреб в затылочной
части черепа. Сова была, как всегда,
права. - А мы посидим вокруг! Ђ с глупым
видом подал умную мысль Пятачок. - Мы
будем смотреть на нее и на себя, и нам
всем будет здорово! Сова уронила
предпоследнее перо, подняла, прилепила
обратно и молча опустилась на землю.
Хрустя и щелкая, рядом сели Винни Пух с
Пятачком. - Твоя очередь. - сказал
Пятачок Сове. - Помню. - отозвалась та.
Помолчав немного, тронула костью крыла
клюв. - А ведь я еще не забыла, что это
такое, когда что-то чешется. И блох
помню. Всех пятерых. В лицо. - У меня
очень крупные были, - повернув к ней
глазницы, сказал медведь. - Я, когда с
лежки весной вставал, они на пол
сыпались, тощие такие все. Потом
обратно прыгают и кричат: ”Папа! Папа!
Иди кушать! Кушать иди!” - А меня мыли
каждый день. Из шланга. С мылом. Всю
жизнь, - горестно сказал Пятачок. - Ладно,
- собралась наконец Сова, -
Слушайте. Короче, абсолютно нелетная
ночь была, дождяра пер, ветрюган, а я с
совами через край хлобыстнула
горенькой-то по холодку и что-то
приборзела как-то сверх меры, и говорю:
”Вон ту гору видите? Вот щас - хвостом
вперед, вверх колесами, на бреющем туда-обратно
слетаю”. Ну, бухая была. Короче, все
предохранители повыбивало в башке,
разбежалась. Короче, взлетела, ”горку”
сделала, снизилась и понеслась. Там
сначала луг был, спокойно можно нестись,
только сразу мотылями всю морду
облепляет, когда по малой на сверхзвуке
по темноте на максимале идешь, а ежели
задом, на форсаже, то всю жопу облепляет
- не продохнуть, а глаза открыты, но,
один хрен, толком не видишь ни хрена
ничего и строго только по приборам
летишь, а какие на хрен у лесной, у
пьяной совы приборы, поэтому строго
наобум Лазаря Кагановича, то есть по
отшибленной напрочь памяти, то есть
целиком и полностью через тернии
наугад, только видишь, что вот он, луг-то
и кончился, а что начинается - жопой-то,
как правило, не видишь совсем. А память,
на один миг ясная, говорит: ”Лес
дубовый, вековой, - говорит, - большой и
очень густой”; а это же на такой
скорости даже передом голимая смерть.
Но наглости-то еще в организме
достаточно, она тоже и говорит: ”Не
бзди, сова, прорвемся, не бзди, птичечка,
тормозной импульс нам уже не поможет”;
а дятлов-дубовиков я всегда за
открытость и основательность уважала.
Они по доброте половину дупел
сквозными делают и почти в каждом
дереве, чтобы леснику за туристами
легче было приглядывать - и, как шилом
через подушку, без динамических потерь,
всю рощу прошла, только трассерами в
благодарность дятлам мигнула и четыре
румба на восток довернула, лечу-то
ряхой к земле, но Полярную звездуху
краем зенки-то различаю, а другим краем
тут же фиксирую, что из-под крыла вдаль
уже болото идет, вот здесь-то уж совсем
помочь некому, а кочки одна другой
вдвое выше и с каждым метром вчетверо
чаще, тут и днем-то если летать от
маневренных перегрузок можно все
здоровье порастерять, а ночью только
бухие за голый базар летают и пачками
толстыми навсегда гибнут, а наглости из-за
малого полетного времени особо-то не
убавилось, она громко и говорит: ”Дыши
легче, сова, над собой не рыдай, лучше
гордо, на огромной скорости всмятку,
чем всю жизнь пугливой глазуньей на
цирлах; а я лягушек-то болотных издавна
искренне уважаю, что они квакают не из
тупости, а по делу, исключительно в тех
местах, где низменно и лететь можно, а
слух у меня - дай Бог каждому половину,
и по акустическим маякам я, как дрель
через простыню, без накладок в полетном
графике, прожужжала и только ухнула в
благодарность сквозь клюв, да на
полшкалы вираж заложила, потому что в
юности тут с рулеткой и уровнем все
площадя пешком и подскоками истоптала
и собственнокрыльно привязку к каждому
кусту делала, и память давняя в
сложенные ладони в ухо мне разборчиво
говорит: ”По высохшему руслу ручья,
через бобровую плотину, зигзагами до
самой горы” Сова переступила
костяшками и замолчала. - Ну, и? - нетерпеливо спроси Пятачок. В свое
время именно любопытство его и сгубило.
Сова иронически посмотрела на него.
Потом сардонически в маленькое зеркало
на себя. - А вот бобров-то я совсем не
уважаю, - спокойно сказала она. - Ручей,
блин, высох давно, а они, тупари, плотину
строят и строят. Да не из дерева, тупари,
а из камня. А я уже быстрее двух звуков
шла. Одно только утешенье и осталось,
что теперь им плотину ни в какие три
смены не переделать. Следующий! Медведь
захлопнул открытый из почтения рот,
потер голеностопный сустав, помотал,
бередя память, черепом и, осторожно
трогая сквозную дырку в нем начал: - Ну,
в общем, лицензию на меня одному
потомственному снайперу выдали. И как
только выдали, лесник мне сразу и
звякнул: ”Бери семью и уматывай, а то ты
у него юбилейный будешь, трехсотый, он
тебя из принципа по любому найдет и из
семистволки своей с двойным ночным
прицелом бронебойной бякой уложит”. Ну,
собрались мы под елкой всей популяцией,
даже Серега-коала из зоопарка на полдня
отпросился, и давай решать, быть, однако,
или не быть совсем. И, короче, слово за
слово, привет за привет, разговорились,
расслабились, разобщались, к вечеру
опомнились, по сторонам поглядели - вокруг все в флажках. И рога гудят. И
собаки лают. И оружейной смазкой чуть
ли не под носом воняет. Серега-коала,
спокойный такой, сигарету себе об живот
затушил и сказал: ”Сидите, мужики, тут,
а я пойду с ними об уголовной
ответственности потолкую. За меня -
коалу, говорит, ему его билет по самые
скрепки в заднее хайло вгонят и на пять
годов полосатый сюртук наденут. Встал,
короче, и ушел, бедняга. Даже ружья на
него там никто не поднял. Только собаки
быстро в кучу сбежались, и почти сразу
каждая со своим куском в сторону отошла.
Даже ”Варяга” не успел спеть. Вот. Ну,
Сашка-гималайский поднялся и говорит:
”У тебя, Пух, семья, а у меня ни”
Короче, холостой был. Точнее,
разведенно-бездетный. Тоже встал и тоже
пошел. Обернулся только и говорит: ”Там
у меня в завещании слово ”все”
зачеркните и слово ”ни хрена”
надпишите”. И пошел. Только лишь еще
разок обернулся и говорит: ”Мне, вообще-то,
Пух на тебя и семью твою плевать, просто
парочку собачек задавить хочется”. И,
неторопливо так, навстречу своре
побрел. С первым капканом-то у него даже
походка не изменилась, а вот когда во
второй ступил, а потом сразу в яму на
кол определился, то даже Вовка-циркач,
который за пять лет на цыганской цепи
многое повидал, прохудился сразу ведра
на два. Ну, встал я тогда, устно
попрощался со всеми, амулет свой -
сушеное яйцо Дерсу Узалы - старшему
сыну на грудь повесил и говорю: ”Прощайте,
медведи добрые, пойду грехи свои бурые
сполна искупать, да шкурой своей за
ваши шкуры жертвенно отвечать”. И -
пошел. И - зря. Можно было и не ходить.
Собакам-то вполне одного медведя
хватило, а снайперу на колу в яме вполне
другого, а я, выходит, бесплатным
приложением, как дурак, вылез. Снайпер и
говорит: ”Ну, блин, лес! Что ни зверек -
то медведь, что ни медведь - то сам себе
враг. В следующий раз, - говорит, - не с
ружьем, а с сачком припрусь!” А я ему
говорю: ”Вот она медвежья шкура моя,
стреляй, сволочь, в любое место!” А он
на ”сволочь” обиделся и изо всех, из
семи стволов как, блин, даст! И изо всех - в молоко. Я ему говорю: ”Дальтоник ты
близорукий, а не снайпер, братан, в
синих очках тебе с одной собачкой надо
гулять”. А собаки-то мои слова услыхали
и за хозяина обиделись своего. И со всех
четырех сторон света кинулись. Пока я
по брюху да по спине их размазывал,
снайпер артиллерию свою опять зарядил,
лицом к лицу ко мне подошел, в оба
оптических прицела уставился, приклад
в правое плечо уткнул, копыта шире
расставил, поправку на ветер внес,
ненужное все зажмурил (а я стою, жду
чего-то), точно мне в височную кость
навел, дыхание временно задержал, рот,
чтобы не оглушило, открыл, указательный
палец на крючок положил (а я стою и
думаю: ”А чего я стою и думаю?”), и ка-ак
даст!! И все опять мимо. Медведь
замолчал. Потом куда-то поглядел сквозь
Сову, сквозь внимательного Пятачка и, с
сожалением глянув сквозь свои ребра на
позвоночник, закончил: - В общем, я
теперь так меркую, что если б дальше
стоял и не дергался, то и сейчас бы еще
бегал бы да плодился. А так, рванулся
чего-то, побежал, да прямо на длинный
острый сучок башкой и наделся. Можно
сказать, классика. Перпендикулярной
рогулькой параллельно в оба шара. А
боковую дырку уже потом получил, когда
менты снайпера за превышение нормы
вязать приехали и еще с порога по
сторонам палить начали. Все помолчали.
Пятачок помолчал вдвойне, ожидая, что
его пригласят. Но его не пригласили, и
он заговорил сам. - Ну вы же знаете, что
за один воздушный шарик я любую Родину
не глядя отдам. А тут их сразу в магазин
десять разновидностей шести цветов
привезли. Кролик-покойничек еще, помню,
сказал: ”Вот радости-то тебе, Пятачок!
Два надуешь, один наденешь - вот
радости-то тебе, слабоумному!” Ну, я
копилку свою, в виде самого себя, разбил,
тетину копилку, в виде тети, разбил,
двадцать один рубль в узелок завернул и
пошел. И как-то даже забыл, что магазин в
праздник только до обеда открыт. И
внимания не обратил, что на ферме пусто,
свиньи куда-то все подевались, а в
хозблоке кто-то чего-то точит. Иду себе,
мысленно новые шарики надуваю и
надеваю. А скотников тоже что-то никого
не видать. А повара, наоборот, из-за
каждого угла на меня смотрят и
улыбаются. Младший повар из
разделочной выглянул и говорит: ”С
праздником тебя, Пятачок! Хочешь, - говорит,
- гречневой каши от пуза
хряпнуть?” Ну, я, конечно, не отказался,
поел, дальше топаю. Сменный повар мне из
огорода кричит: ”С днем солидарности
всех святых тебя, Пятачок! Хочешь,
укропчику тебе в рот положу?” Ну, а
какая свинья в здравом уме откажется?
Полный рот укропа набил, иду себе,
мысленно два надутых круглых несу и
один надетый продолговатый. А повариха
из столовой пальчиком меня манит и
ласково так, в полголоса, предлагает: ”Подойди,
- говорит, - малыш, я тебе щетинку на
боках опалю, чтоб ясно солнышко у тебя
на боках сверкало”. А потом меня сам
шеф-повар за ручку взял и говорит: ”Магазин
с парадного входа уже закрыт, но мы тебя
очень любим и поэтому, так и быть, через
потайную дверку внутрь проведем”. Я
говорю: ”А мне тетеньки-продавщицы
шарики подадут?” Шеф-повар говорит: ”Да
что ты, парнишечка, сегодня же у нас
праздник, они даром их тебе отдадут, мы
с ними на горячий бартер договорились!
Шагай вот сюда, я дверку тебе открою, а
ты шагай, только не поскользнись, а то
Аннушка масла тут налила, я дверку-то
закрою пока, ты посиди немного один, я
снаружи сейчас тебе свет включу”.
Пятачок умолк. Потом прищурился на свою
правую, более обглоданную берцовую
кость, поерзал немножко и закончил: - Я,
вообще-то, не такой дурак, как они там
все подумали. Книгу ”О вкусной и
здоровой пище” читал. Вот только не
поверил в ней ничему. Думал -
художественная. В смысле ужасов.
Оказалось - документальная. Думал,
пугают. Хотел спокойно высидеть
сколько надо и потом с поднятой головой
выйти. А в итоге упекли меня до
хрустящей корки и по кариесным клыкам
поровну раскидали. Все в который раз
выговорились. Новодевичье на минуту
окуталось тишиной. И снова стали слышны
тихие шорохи. Пока над своей свежей
могилой не поднялся обугленный
Буратино и не заорал через все кладбище
в розовый склеп Мальвине: - Надо было в
нарисованный очаг лезть, дура, а не в
настоящий! За Арлекином была бы сейчас
и при бабках, дура! Чтоб у тебя репей в
изголовье вырос!
Copyright © Телеросс
|
